"У цінностей є ціна І міра її – війна"...
Showing posts with label Алексей Бородин. Show all posts
Showing posts with label Алексей Бородин. Show all posts
Thursday, June 6, 2013
Tuesday, June 4, 2013
Новое поколение "Бородинцев"
Cпектакль по одноименному произведению А.П. Чехова "МОЯ ЖИЗНЬ" в исполнении 4-го актерского курса ГИТИСа, мастерская А.В. Бородина.
Действующие лица и исполнители:
МИСАИЛ ПОЛОЗНЕВ - Николай Клямчук, Антон Савватимов
АЛЕКСЕЙ ПОЛОЗНЕВ, ЕГО ОТЕЦ - Иван Забелин
КЛЕОПАТРА ПОЛОЗНЕВА, ЕГО СЕСТРА- Александра Аронс
ВИКТОР ДОЛЖИКОВ, ИНЖЕНЕР - Виталий Круглик
МАРИЯ ВИКТОРОВНА, ЕГО ДОЧЬ - Виктория Тиханская, Анастасия Прокофьева
ВЛАДИМИР БЛАГОВО, ДОКТОР - Константин Юрченко, Денис Фомин
АНЮТА БЛАГОВО, ЕГО СЕСТРА - Майя Горбань, Екатерина Демакова, Ольга Ефимова
АНДРЕЙ ИВАНОВ (РЕДЬКА) - Кирилл Комаров
ИВАН ЧЕПРАКОВ - Алексей Каничев
Г-жа АЖОГИНА - Анастасия Мурашова
Режиссер-педагог
профессор Ольга Дмитриевна Якушкина
Сценическая речь
доцент Л.М. Гарница
Сценическое движение
доцент О.И. Снопков
доцент В.П. Малюгин
Вокал
доцент Л.И. Скученкова
Сценический танец
профессор Л.В. Исакова
Мастерство артиста
профессор Е.М. Долгина
доцент А.А. Блохин
доцент В.А. Богатырев
доцент А.В. Конышев
Художественный руководитель курса
Народный артист России, художественный руководитель РАМТ
Алексей Владимирович Бородин
Художественное оформление спектакля Ольга Васильева
----------------------------------------
Съёмочная группа: Наталья Глазница, Дарья Крахмалева, Дмитрий Хренов, Никита Мамонов.
Монтаж: Никита Мамонов.
Wednesday, November 21, 2012
Tuesday, November 6, 2012
"Наблюдатель"
"Жизнь человеческого духа на сцене" - как хорошо сказано...
Интересные мысли, взгляды, интерпритации...
Понравилось как говорил о своём становлении молодой шотландcкий режиссёр Мэттью Лентон, как внимательно слушал всех и ответы были взвешенные, обдуманные.
Hу, а о моей любви к Алексею Владимиовичу вы уже давно "в курсе"...
Очередное "cпасибо" телеканалу "Kультура".
Интересные мысли, взгляды, интерпритации...
Hу, а о моей любви к Алексею Владимиовичу вы уже давно "в курсе"...
Очередное "cпасибо" телеканалу "Kультура".
Tuesday, June 7, 2011
Mэтр российского театра.
«Театр – для того, чтобы поднимать сильные стороны человека или протестовать против слабостей, ничтожеств, но все должно быть на уровне художественности, эстетики, разума»
Friday, June 3, 2011
АЛЕКСЕЙ БОРОДИН: Строительство театра – это бег на длинную дистанцию
Известный завет Станиславского “любить искусство в себе, а не себя в искусстве” художественный руководитель Российского Молодежного театра Алексей Владимирович БОРОДИН выполняет на все сто, так что ни громких фраз, ни пафосных заявлений в свой адрес от него не услышишь. Полностью лишен он и таких неотъемлемых для многих людей театра качеств, как обостренное самолюбие и профессиональная зависть. Сохраняя команду преданных единомышленников, Бородин смело приглашает и перспективных молодых режиссеров, и признанных мастеров, от всей души радуясь их победам. На протяжении практически всей своей творческой жизни руководя театрами – сначала Кировским ТЮЗом, затем Российским Молодежным, – он тактично и спокойно, но одновременно твердо и уверенно ведет за собой людей, создавая коллектив ярких индивидуальностей. Словно гостеприимный хозяин, Алексей Владимирович бережно хранит атмосферу “дома”, в котором интересно и уютно всем: актерам и режиссерам, зрителям и критикам. Строя свои отношения с людьми на взаимном уважении и доброжелательности, режиссер Бородин привносит этот неизменный позитив даже в свои самые жесткие и философски проблемные спектакли. Так, замечательная музыка и спасительный юмор противостоят мистической, дьявольской силе гоголевского “Портрета”, а взмывающие над разрушенным остовом корабля гриновские “Алые паруса” накрывают весь зрительный зал, даря романтическую надежду вопреки суровой правде жизни. На одновременном переплетении и противостоянии сказки и реальности строятся многие постановки Алексея Бородина. Среди них увлекающая динамичностью сегодняшних ритмов “Золушка” Е.Шварца или завораживающая экзотической загадочностью и восточной мудростью детективно-философская дилогия Б.Акунина “Инь и Ян”. Неизбежное столкновение иллюзорной мечты и отрезвляющей действительности лежит и в основе грандиозного проекта “Берег утопии” по Т.Стоппарду, поражающего не только масштабностью и смелостью постановки, но и соединением тонкого психологизма с увлекательной зрелищностью. То же сочетание присутствует и в чеховских спектаклях режиссера, который явно любит мечтателей и недотеп, трагически утративших красоту “вишневого сада”, и смеется, скорее, над нашей сегодняшней несуразной суетой, сводя героев одноактных пьес в феерически озорном представлении “Чехов-GALA”, ставшем достойной финальной точкой прошлогоднего рекордного марафона премьер, отмеченного буквально всеми. Отнюдь не обделенный вниманием, званиями и наградами как худрук, режиссер и педагог, Алексей Бородин совершенно не ощущает себя мэтром и никогда не преподносит собственное мнение как истину в последней инстанции, а потому так часто его высказывания сопровождаются поясняющими фразами: “мне кажется” и “это только мое мнение”.
– Алексей Владимирович, уже не раз было отмечено, что вы впустили в свой театральный дом целую компанию совсем молодых режиссеров, которые сразу органично вписались в общий стиль РАМТа. Вы интуитивно определяете людей вашей группы крови, или они уже в процессе работы обращаются в вашу театральную веру?
– Обычно я, конечно, смотрю ранее сделанные ими работы, а в процессе нашего непосредственного общения стараюсь понять не только творческие возможности человека, но и его личностные качества. Если говорить конкретно о тех, кто пришел в прошлом сезоне, то это пять учеников Сергея Женовача и один – Леонида Хейфица, что уже является гарантией их профессиональной оснащенности. К тому же они оказались ребятами очень содержательными, обладающими серьезным взглядом на то, что делают. Я их вообще воспринимаю как поколение явно обнадеживающее, обладающее определенным уровнем культуры и крепкой школой. Появление же их в театре полезно и с эгоистической точки зрения, поскольку вливание новой крови всегда будоражит профессиональную жизнь. А самое опасное и убийственное для творчества – это застой, порождающий вялость. Поэтому вполне имеет смысл провоцировать ситуации подобного оправданного риска.
– Способность к риску вам вообще свойственна. А какие качества, составляющие основу вашей театральной веры, заложены в вас учителями Юрием Завадским и Ириной Анисимовой-Вульф, а какие приобретены в процессе работы?
– Вероятно, я говорю какие-то прописные истины, но мне кажется, что во главе всего должна быть честность как личностная, так и творческая. Знаете, у Войновича есть повесть с замечательным, провокационно-простым названием “Хочу быть честным”, а спектакль, поставленный по ней Марком Захаровым в студенческом театре МГУ, до сих пор остается одним из моих самых сильных театральных впечатлений. Любая маска, любая конъюнктура – неважно, советская или сегодняшняя – для театра очень опасна. А мои учителя были люди иного масштаба. Проживая очень непростую жизнь, они всегда понимали, когда можно идти на компромисс, а когда нет. Немирович-Данченко, говоривший что театр – это цепь компромиссов, был абсолютно прав: без них невозможно так же, как и в жизни. Но если компромиссы становятся нормой – это катастрофа. Очень важно, чтобы в основе всегда были цельность, собственный взгляд и четкое понимание того, что хорошо, а что плохо.
– А чего вы никогда не допустите в стенах вашего театра, и где для вас проходит граница между свободой и вседозволенностью?
– Это вопрос очень серьезный, напрямую зависящий от понимания того, что такое свобода. Распущенность, анархия, освобождение от всего, что делает человека человеком, – это страшные вещи, превращающие людей в толпу. Хотя вообще свобода – для меня главное понятие, дающее возможность оставаться тем, кто ты есть. Одна из моих самых важных тем – свобода в несвободных обстоятельствах. И в этой парадоксальности – смысл и человеческой жизни, и нашей деятельности. Мы понимаем, что никогда не достигнем того берега утопии, к которому стремимся. И только культура поднимает все на такой уровень, который выявляет то, что недопустимо ни при каких обстоятельствах.
– У вас один из уже немногих театров, где категорически не допускаются столь модные сегодня “эффекты”, как ненормативная лексика или демонстрация разнообразных психиатрических и физиологических патологий. И, судя по всему, это обусловлено не столько ограничениями, связанными с возрастом зрителей Молодежного театра, сколько с вашей принципиальной человеческой и творческой позицией?
– Конечно, потому что опять же все зависит от того, как мы относимся к людям и к самим себе. Самое главное в театре – это партнерские отношения между сценой и залом, основанные на взаимном уважении. А потому очень важно, видим ли мы в зрителях тех, кого надо развлекать и шокировать, или относимся к ним так, как к своим детям, друзьям, близким. Есть такие старые понятия, как “кафедра”, “второй университет”, которые сейчас вроде бы звучат наивно, но на самом деле являются основой всего. Конечно, не стоит что-то вещать свысока, но и подлаживаться под публику, заигрывать с ней тоже нельзя. В театр ведь вообще ходит не так много людей, и те, кто его выбрал, мне кажется, достойны того, чтобы с ними говорили на равных. Тогда и возникает настоящий контакт, помогающий людям преодолевать трудности и открывать собственные возможности.
– Вероятно, поэтому даже в самых жестких, трагедийных спектаклях РАМТа всегда есть свет в конце тоннеля. Вы уверены, что позитив воздействует сильнее, чем негатив?
– Это тоже мировоззрение: нельзя без конца человеку говорить, что он ничтожен. Надо понимать, что при всех сложностях и трагических противоречиях он способен создать и нечто гигантское, как это делали Микеланджело или Леонардо да Винчи, Гендель или Чайковский. А это значит, что сила человеческих возможностей заложена и в тех, кто проживает какую-то свою скромную жизнь. Театр не может существовать, замкнувшись в себе, нашему художественному волеизъявлению необходима обратная связь, а для этого оно должно быть содержательным, не унижающим, не опускающим человека. При этом театр может быть и беспощадным, и жестким.
– Жестким, но не жестоким.
– Да, он может быть, скорее, требовательным к людям, но ровно настолько, насколько требователен к себе. Мы же чаще ироничны, саркастичны по отношению к другим, а вот взгляд с юмором на самих себя очень оздоровляет.
– Это качество редкое, как, впрочем, и другое, не перестающее меня удивлять лично в вас: вы даете широкое поле деятельности не только молодым режиссерам, но и опытным мэтрам, абсолютно искренне радуясь их успехам. Такое полное отсутствие профессиональной ревности для активно действующего режиссера – свойство практически небывалое. Оно у вас врожденное или приобретенное в процессе самовоспитания?
– Видимо, ничего подобного просто нет в моей природе и никогда не было – это я могу сказать совершенно точно. В эгоистическом же смысле мне хочется быть в контексте сильных режиссеров, в частности, внутри своего театра. Ведь действительно замечательные работы сделали и Занусси, и Карбаускис, и Еремин, а сейчас репетирует Шапиро. Я знаю, что что-то умею, но у меня все время возникает желание увидеть и понять то, что вызывает мой восторг. К тому же я достаточно рано стал худруком, и в моем представлении театр как творческий организм всегда важнее меня самого. Потому и собственные мои амбиции нулевые в сравнении с амбициями, касающимися театра, где они действительно очень серьезные, хотя юмора я тоже стараюсь не терять. Вы же знаете, на чем строится театр: в нем все время должно быть интересно всем. Это практически невозможно, но мы стараемся, чтобы так было. Ведь когда нам самим интересно, интересно и зрителям. Вначале же, если говорить честно, я видел в руководстве театром исключительно возможность ставить то, что хотел, без необходимости у кого-то что-то просить. Однако одновременно с таким эгоистическим стремлением, вполне естественным для любого творческого человека, надо учитывать, что театр – очень большой и живой организм, в котором, не переставая, должна кипеть энергия.
– Возможно, это вызывает и желание постоянно расширять жанровые и временные границы ваших собственных
постановок? Мне кажется, что вы все время словно стремитесь выйти за рамки некоего “режиссерского амплуа”, хотя такого понятия и не существует. Отсюда и эксперименты с пространством, и парадоксальная контрастность в выборе авторов. Это ваша планомерная политика или интуитивное ощущение жизни?
– Скорее, ощущение жизни. Мне всегда важно, что в данный момент меня трогает, переворачивает, “царапает”. Но я воспринимаю творчество не как отражение реальности, а как несогласие с тем, что происходит. Тогда и возникает конфликт, высекается искра, появляется боевой дух, движение. А театр – это и есть движение, потому он должен улавливать малые, секундные миги жизни и осваивать большие, временные пласты, как в “Береге утопии”.
– В этом спектакле в финале появляется образ корабля, возможно, напомнивший вам о том белом пароходе, на котором в 1949 году уезжали из Шанхая на родину русские люди. Родившись в Китае, вы до тринадцати лет, по сути, не знали той реальной страны. Очевидно, она вызывала у вас, скорее, заочную ностальгию по неведомому и желанному “берегу утопии”, который еще более прекрасен именно потому, что незнаком?
– Да, это была мечта. Никто, конечно, не знал, что происходит, но очень сильное чувство родины осталось у меня навсегда. Потому я так отчетливо помню все миги, связанные с нашим отъездом, слава богу, в 54-м, а не в 49-м, когда сестры еще были очень маленькими. Эмигрантом же я себя совсем не чувствовал, потому что внутри огромного города была большая русская колония, школа и клуб, где показывали советские фильмы.
– А во время работы над японской историей Бориса Акунина “Инь и Ян” помогали ли вам какие-то детские воспоминания о восточной экзотике?
– У нас была коллекция фарфоровых фигурок. Наверное, что-то в меня входило, хотя не могу сказать, что это сильно культивировалось. А в работе над спектаклем был интерес просто к восточной тайне, то оставшееся навсегда стремление к неведомому берегу, о котором вы говорите. Может быть, и мечта о театре – это тоже своеобразный “берег утопии”.
– Мы уже как-то говорили о том, что для вас профессия режиссера гораздо ближе к дирижерской, нежели к композиторской, то есть главное – это умение прочитать партитуру, а не сочинить что-то свое. Две ваши последние по времени премьеры – “Алые паруса” и “Чехов-GALA” – неожиданны и отчасти парадоксальны по форме, которая при этом отнюдь не уничтожает, а, напротив, раскрывает самую суть авторских мыслей и настроений. Как вам удается, не следуя моде на радикальность и экстрим, всегда четко проводить границу между истинной современностью и сиюминутной злободневностью?
– Отношение к автору, как к очень близкому человеку, которого надо понять, с которым надо установить контакт, во многом идет от ГИТИСа, от моих учителей. И “Алые паруса” получились такими жесткими, потому что мне было важно, из какой страшной и трагической жизни выросла утопическая сказка писателя Гриневского. А сейчас мы начали репетировать пьесу, на мой взгляд, грандиозного автора Юджина О‘Нила “Траур Электре к лицу”. И я не только вчитываюсь в текст, но и вглядываюсь в портрет этой мощной личности, полной трагических противоречий и одновременно саркастического ощущения жизни. В этой истории также есть мотив каких-то блаженных островов, к которым все стремятся, даже зная, что они недостижимы. Это и моя тема. Конечно, пьеса должна откликаться на нашу сегодняшнюю жизнь, но я всегда говорю, что автор тоже участвует в процессе – слова-то его, значит, он главный. Хотя Мейерхольд и считал, что режиссер – “автор спектакля”, однако мне кажется, это исключение, подтверждающее правило. У меня опять же нет таких амбиций. Хотя мне даны очень серьезные права – разобраться в пьесе, прочитав ее со своей точки зрения, но это права интерпретатора, дирижера. Ведь когда слушаешь музыкальные записи, сразу отличаешь Мравинского, Караяна или Рождественского с их разным ощущением одной и той же дивной музыки, в которой они себя никак не теряют. И мне кажется, что режиссура – тоже очень трудная работа, которой мне вполне достаточно.
– Ваши ученики явно разделяют это отношение к театру. На “бородинцах”, так же, как на “фоменках” или “кудряшах”, тоже есть особый отпечаток романтичности и какого-то бойцовского азарта. А каковы ваши собственные критерии отбора, какие человеческие качества для вас особенно важны, помимо профессиональной одаренности?
– Для меня очень важно, чтобы молодые люди не боялись оставаться самими собой, не стремились быть как все. Сегодня же многие хотят раствориться в какой-то большой массе, в толпе, потому что это удобно. Мое дело растормошить ребят, убедить их в том, что в этой профессии нельзя пребывать в вялом состоянии. А вообще в отношениях педагогов и студентов очень важен взаимный интерес друг к другу, некий обмен энергией и информацией, дающий движение всему курсу.
– Проработав уже долгие годы с “младым племенем” как педагог и режиссер, вы можете сказать, что оно вам знакомое? Или вы открываете в нем много неожиданного, непредсказуемого, парадоксального?
– Актерская природа, мне кажется, какая была, такая есть и будет. Беда же наша в том, что из профессии уходит содержание, утрачивается ценность мировоззрения отдельной личности, и отсюда возникает стремление к усредненности. Стирание индивидуальности, столь важной в театральном вузе, происходит тогда, когда человек начинает искать какие-то отмычки в профессии, с которыми ему легче будет существовать. Конечно, есть чисто технологические приемы, без которых действительно не обойтись, но важно, чтобы они не становились главными. К сожалению, существует и достаточно катастрофическая ситуация с общей культурой, в чем мы и сами виноваты, поскольку относимся к себе хуже, чем должны относиться. Так, к примеру, в моей любимой Исландии очень опытные, профессиональные актеры считают Москву театральной Меккой, с таким же пиететом относясь и к нашей системе, которую мы тоже должны ценить и беречь. Ведь вне школы вообще мало что можно создать, даже для того, чтобы что-то нарушать, надо это сначала знать.
Дилетантство же – одна из главных проблем сегодняшней жизни, и театральной в том числе. Создание и существование театра невозможно без профессионалов. И очень важно, когда рядом такие люди, как Станислав Бенедиктов, Елена Долгина, Владислав Любый, которые наделены энергией созидания, основанной на знании и умении. Жизнь никогда не бывает легкой, но чем она сложнее, тем азартнее, ведь главное – это преодоление.
– Вы это с лихвой продемонстрировали в прошлом рекордном сезоне. Причем в большинстве спектаклей совершенно разных режиссеров на первый план выходила тема выбора. Как вы считаете, перед каким самым трудным выбором стоят сейчас молодые люди, в частности, люди творческие? Можете ли вы как-то помочь им сделать этот выбор?
– Всегда есть выбор: найти свое место или встать в общий ряд, стать неким винтиком и прекрасно жить, ни за что не отвечая. И творческие люди тоже могут подстроиться, вписаться в контекст, стать модными. Сохраниться же очень трудно, для этого нужны мужество, упорство и даже некоторое упрямство. И таким ребятам старшие должны помогать. Люди ведь делятся на созидателей и разрушителей. Это касается и худруков, и главных режиссеров. А строительство театра – это бег на длинную дистанцию.
– Важно еще и не сойти с дистанции. РАМТ – театр крепкий и молодой не только по названию. В чем, на ваш взгляд, рецепт его молодости?
– Надо просто относиться к молодым с той же любовью, что и к своим детям, внукам, и у нас их встречают именно так. А если моя заслуга в чем-то и есть, то именно в том, что я никогда не считал этот театр своим, а всегда рассчитывал на то, что он наш, и мы все делаем общее дело. Тридцать с лишним лет тому назад мы поверили друг другу. У нас есть свой кодекс – не сформулированный, а просто существующий, основанный на идее художественного общедоступного театра, тоже являющегося нашей утопической мечтой. А рецепт молодости – в движении, в интересе к театру, к жизни и друг к другу.
Беседу вела Марина ГАЕВСКАЯ
kultura-portal.ru
– Алексей Владимирович, уже не раз было отмечено, что вы впустили в свой театральный дом целую компанию совсем молодых режиссеров, которые сразу органично вписались в общий стиль РАМТа. Вы интуитивно определяете людей вашей группы крови, или они уже в процессе работы обращаются в вашу театральную веру?
– Обычно я, конечно, смотрю ранее сделанные ими работы, а в процессе нашего непосредственного общения стараюсь понять не только творческие возможности человека, но и его личностные качества. Если говорить конкретно о тех, кто пришел в прошлом сезоне, то это пять учеников Сергея Женовача и один – Леонида Хейфица, что уже является гарантией их профессиональной оснащенности. К тому же они оказались ребятами очень содержательными, обладающими серьезным взглядом на то, что делают. Я их вообще воспринимаю как поколение явно обнадеживающее, обладающее определенным уровнем культуры и крепкой школой. Появление же их в театре полезно и с эгоистической точки зрения, поскольку вливание новой крови всегда будоражит профессиональную жизнь. А самое опасное и убийственное для творчества – это застой, порождающий вялость. Поэтому вполне имеет смысл провоцировать ситуации подобного оправданного риска.
– Способность к риску вам вообще свойственна. А какие качества, составляющие основу вашей театральной веры, заложены в вас учителями Юрием Завадским и Ириной Анисимовой-Вульф, а какие приобретены в процессе работы?
– Вероятно, я говорю какие-то прописные истины, но мне кажется, что во главе всего должна быть честность как личностная, так и творческая. Знаете, у Войновича есть повесть с замечательным, провокационно-простым названием “Хочу быть честным”, а спектакль, поставленный по ней Марком Захаровым в студенческом театре МГУ, до сих пор остается одним из моих самых сильных театральных впечатлений. Любая маска, любая конъюнктура – неважно, советская или сегодняшняя – для театра очень опасна. А мои учителя были люди иного масштаба. Проживая очень непростую жизнь, они всегда понимали, когда можно идти на компромисс, а когда нет. Немирович-Данченко, говоривший что театр – это цепь компромиссов, был абсолютно прав: без них невозможно так же, как и в жизни. Но если компромиссы становятся нормой – это катастрофа. Очень важно, чтобы в основе всегда были цельность, собственный взгляд и четкое понимание того, что хорошо, а что плохо.
– А чего вы никогда не допустите в стенах вашего театра, и где для вас проходит граница между свободой и вседозволенностью?
– Это вопрос очень серьезный, напрямую зависящий от понимания того, что такое свобода. Распущенность, анархия, освобождение от всего, что делает человека человеком, – это страшные вещи, превращающие людей в толпу. Хотя вообще свобода – для меня главное понятие, дающее возможность оставаться тем, кто ты есть. Одна из моих самых важных тем – свобода в несвободных обстоятельствах. И в этой парадоксальности – смысл и человеческой жизни, и нашей деятельности. Мы понимаем, что никогда не достигнем того берега утопии, к которому стремимся. И только культура поднимает все на такой уровень, который выявляет то, что недопустимо ни при каких обстоятельствах.
– У вас один из уже немногих театров, где категорически не допускаются столь модные сегодня “эффекты”, как ненормативная лексика или демонстрация разнообразных психиатрических и физиологических патологий. И, судя по всему, это обусловлено не столько ограничениями, связанными с возрастом зрителей Молодежного театра, сколько с вашей принципиальной человеческой и творческой позицией?
– Конечно, потому что опять же все зависит от того, как мы относимся к людям и к самим себе. Самое главное в театре – это партнерские отношения между сценой и залом, основанные на взаимном уважении. А потому очень важно, видим ли мы в зрителях тех, кого надо развлекать и шокировать, или относимся к ним так, как к своим детям, друзьям, близким. Есть такие старые понятия, как “кафедра”, “второй университет”, которые сейчас вроде бы звучат наивно, но на самом деле являются основой всего. Конечно, не стоит что-то вещать свысока, но и подлаживаться под публику, заигрывать с ней тоже нельзя. В театр ведь вообще ходит не так много людей, и те, кто его выбрал, мне кажется, достойны того, чтобы с ними говорили на равных. Тогда и возникает настоящий контакт, помогающий людям преодолевать трудности и открывать собственные возможности.
– Вероятно, поэтому даже в самых жестких, трагедийных спектаклях РАМТа всегда есть свет в конце тоннеля. Вы уверены, что позитив воздействует сильнее, чем негатив?
– Это тоже мировоззрение: нельзя без конца человеку говорить, что он ничтожен. Надо понимать, что при всех сложностях и трагических противоречиях он способен создать и нечто гигантское, как это делали Микеланджело или Леонардо да Винчи, Гендель или Чайковский. А это значит, что сила человеческих возможностей заложена и в тех, кто проживает какую-то свою скромную жизнь. Театр не может существовать, замкнувшись в себе, нашему художественному волеизъявлению необходима обратная связь, а для этого оно должно быть содержательным, не унижающим, не опускающим человека. При этом театр может быть и беспощадным, и жестким.
– Жестким, но не жестоким.
– Да, он может быть, скорее, требовательным к людям, но ровно настолько, насколько требователен к себе. Мы же чаще ироничны, саркастичны по отношению к другим, а вот взгляд с юмором на самих себя очень оздоровляет.
– Это качество редкое, как, впрочем, и другое, не перестающее меня удивлять лично в вас: вы даете широкое поле деятельности не только молодым режиссерам, но и опытным мэтрам, абсолютно искренне радуясь их успехам. Такое полное отсутствие профессиональной ревности для активно действующего режиссера – свойство практически небывалое. Оно у вас врожденное или приобретенное в процессе самовоспитания?
– Видимо, ничего подобного просто нет в моей природе и никогда не было – это я могу сказать совершенно точно. В эгоистическом же смысле мне хочется быть в контексте сильных режиссеров, в частности, внутри своего театра. Ведь действительно замечательные работы сделали и Занусси, и Карбаускис, и Еремин, а сейчас репетирует Шапиро. Я знаю, что что-то умею, но у меня все время возникает желание увидеть и понять то, что вызывает мой восторг. К тому же я достаточно рано стал худруком, и в моем представлении театр как творческий организм всегда важнее меня самого. Потому и собственные мои амбиции нулевые в сравнении с амбициями, касающимися театра, где они действительно очень серьезные, хотя юмора я тоже стараюсь не терять. Вы же знаете, на чем строится театр: в нем все время должно быть интересно всем. Это практически невозможно, но мы стараемся, чтобы так было. Ведь когда нам самим интересно, интересно и зрителям. Вначале же, если говорить честно, я видел в руководстве театром исключительно возможность ставить то, что хотел, без необходимости у кого-то что-то просить. Однако одновременно с таким эгоистическим стремлением, вполне естественным для любого творческого человека, надо учитывать, что театр – очень большой и живой организм, в котором, не переставая, должна кипеть энергия.
– Возможно, это вызывает и желание постоянно расширять жанровые и временные границы ваших собственных
постановок? Мне кажется, что вы все время словно стремитесь выйти за рамки некоего “режиссерского амплуа”, хотя такого понятия и не существует. Отсюда и эксперименты с пространством, и парадоксальная контрастность в выборе авторов. Это ваша планомерная политика или интуитивное ощущение жизни?
– Скорее, ощущение жизни. Мне всегда важно, что в данный момент меня трогает, переворачивает, “царапает”. Но я воспринимаю творчество не как отражение реальности, а как несогласие с тем, что происходит. Тогда и возникает конфликт, высекается искра, появляется боевой дух, движение. А театр – это и есть движение, потому он должен улавливать малые, секундные миги жизни и осваивать большие, временные пласты, как в “Береге утопии”.
– В этом спектакле в финале появляется образ корабля, возможно, напомнивший вам о том белом пароходе, на котором в 1949 году уезжали из Шанхая на родину русские люди. Родившись в Китае, вы до тринадцати лет, по сути, не знали той реальной страны. Очевидно, она вызывала у вас, скорее, заочную ностальгию по неведомому и желанному “берегу утопии”, который еще более прекрасен именно потому, что незнаком?
– Да, это была мечта. Никто, конечно, не знал, что происходит, но очень сильное чувство родины осталось у меня навсегда. Потому я так отчетливо помню все миги, связанные с нашим отъездом, слава богу, в 54-м, а не в 49-м, когда сестры еще были очень маленькими. Эмигрантом же я себя совсем не чувствовал, потому что внутри огромного города была большая русская колония, школа и клуб, где показывали советские фильмы.
– А во время работы над японской историей Бориса Акунина “Инь и Ян” помогали ли вам какие-то детские воспоминания о восточной экзотике?
– У нас была коллекция фарфоровых фигурок. Наверное, что-то в меня входило, хотя не могу сказать, что это сильно культивировалось. А в работе над спектаклем был интерес просто к восточной тайне, то оставшееся навсегда стремление к неведомому берегу, о котором вы говорите. Может быть, и мечта о театре – это тоже своеобразный “берег утопии”.
– Мы уже как-то говорили о том, что для вас профессия режиссера гораздо ближе к дирижерской, нежели к композиторской, то есть главное – это умение прочитать партитуру, а не сочинить что-то свое. Две ваши последние по времени премьеры – “Алые паруса” и “Чехов-GALA” – неожиданны и отчасти парадоксальны по форме, которая при этом отнюдь не уничтожает, а, напротив, раскрывает самую суть авторских мыслей и настроений. Как вам удается, не следуя моде на радикальность и экстрим, всегда четко проводить границу между истинной современностью и сиюминутной злободневностью?
– Отношение к автору, как к очень близкому человеку, которого надо понять, с которым надо установить контакт, во многом идет от ГИТИСа, от моих учителей. И “Алые паруса” получились такими жесткими, потому что мне было важно, из какой страшной и трагической жизни выросла утопическая сказка писателя Гриневского. А сейчас мы начали репетировать пьесу, на мой взгляд, грандиозного автора Юджина О‘Нила “Траур Электре к лицу”. И я не только вчитываюсь в текст, но и вглядываюсь в портрет этой мощной личности, полной трагических противоречий и одновременно саркастического ощущения жизни. В этой истории также есть мотив каких-то блаженных островов, к которым все стремятся, даже зная, что они недостижимы. Это и моя тема. Конечно, пьеса должна откликаться на нашу сегодняшнюю жизнь, но я всегда говорю, что автор тоже участвует в процессе – слова-то его, значит, он главный. Хотя Мейерхольд и считал, что режиссер – “автор спектакля”, однако мне кажется, это исключение, подтверждающее правило. У меня опять же нет таких амбиций. Хотя мне даны очень серьезные права – разобраться в пьесе, прочитав ее со своей точки зрения, но это права интерпретатора, дирижера. Ведь когда слушаешь музыкальные записи, сразу отличаешь Мравинского, Караяна или Рождественского с их разным ощущением одной и той же дивной музыки, в которой они себя никак не теряют. И мне кажется, что режиссура – тоже очень трудная работа, которой мне вполне достаточно.
– Ваши ученики явно разделяют это отношение к театру. На “бородинцах”, так же, как на “фоменках” или “кудряшах”, тоже есть особый отпечаток романтичности и какого-то бойцовского азарта. А каковы ваши собственные критерии отбора, какие человеческие качества для вас особенно важны, помимо профессиональной одаренности?
– Для меня очень важно, чтобы молодые люди не боялись оставаться самими собой, не стремились быть как все. Сегодня же многие хотят раствориться в какой-то большой массе, в толпе, потому что это удобно. Мое дело растормошить ребят, убедить их в том, что в этой профессии нельзя пребывать в вялом состоянии. А вообще в отношениях педагогов и студентов очень важен взаимный интерес друг к другу, некий обмен энергией и информацией, дающий движение всему курсу.
– Проработав уже долгие годы с “младым племенем” как педагог и режиссер, вы можете сказать, что оно вам знакомое? Или вы открываете в нем много неожиданного, непредсказуемого, парадоксального?
– Актерская природа, мне кажется, какая была, такая есть и будет. Беда же наша в том, что из профессии уходит содержание, утрачивается ценность мировоззрения отдельной личности, и отсюда возникает стремление к усредненности. Стирание индивидуальности, столь важной в театральном вузе, происходит тогда, когда человек начинает искать какие-то отмычки в профессии, с которыми ему легче будет существовать. Конечно, есть чисто технологические приемы, без которых действительно не обойтись, но важно, чтобы они не становились главными. К сожалению, существует и достаточно катастрофическая ситуация с общей культурой, в чем мы и сами виноваты, поскольку относимся к себе хуже, чем должны относиться. Так, к примеру, в моей любимой Исландии очень опытные, профессиональные актеры считают Москву театральной Меккой, с таким же пиететом относясь и к нашей системе, которую мы тоже должны ценить и беречь. Ведь вне школы вообще мало что можно создать, даже для того, чтобы что-то нарушать, надо это сначала знать.
Дилетантство же – одна из главных проблем сегодняшней жизни, и театральной в том числе. Создание и существование театра невозможно без профессионалов. И очень важно, когда рядом такие люди, как Станислав Бенедиктов, Елена Долгина, Владислав Любый, которые наделены энергией созидания, основанной на знании и умении. Жизнь никогда не бывает легкой, но чем она сложнее, тем азартнее, ведь главное – это преодоление.
– Вы это с лихвой продемонстрировали в прошлом рекордном сезоне. Причем в большинстве спектаклей совершенно разных режиссеров на первый план выходила тема выбора. Как вы считаете, перед каким самым трудным выбором стоят сейчас молодые люди, в частности, люди творческие? Можете ли вы как-то помочь им сделать этот выбор?
– Всегда есть выбор: найти свое место или встать в общий ряд, стать неким винтиком и прекрасно жить, ни за что не отвечая. И творческие люди тоже могут подстроиться, вписаться в контекст, стать модными. Сохраниться же очень трудно, для этого нужны мужество, упорство и даже некоторое упрямство. И таким ребятам старшие должны помогать. Люди ведь делятся на созидателей и разрушителей. Это касается и худруков, и главных режиссеров. А строительство театра – это бег на длинную дистанцию.
– Важно еще и не сойти с дистанции. РАМТ – театр крепкий и молодой не только по названию. В чем, на ваш взгляд, рецепт его молодости?
– Надо просто относиться к молодым с той же любовью, что и к своим детям, внукам, и у нас их встречают именно так. А если моя заслуга в чем-то и есть, то именно в том, что я никогда не считал этот театр своим, а всегда рассчитывал на то, что он наш, и мы все делаем общее дело. Тридцать с лишним лет тому назад мы поверили друг другу. У нас есть свой кодекс – не сформулированный, а просто существующий, основанный на идее художественного общедоступного театра, тоже являющегося нашей утопической мечтой. А рецепт молодости – в движении, в интересе к театру, к жизни и друг к другу.
Беседу вела Марина ГАЕВСКАЯ
kultura-portal.ru
Алексей Бородин
6 июня юбилей отмечает народный артист России, профессор РАТИ (ГИТИСа), художественный руководитель Российского академического Молодёжного театра Алексей Бородин. 3 июня в 22:05 на телеканале «Россия - Культура» программа «Линия жизни».
В программе «Линия жизни» Алексей Бородин рассказывает о детстве, которое прошло в Шанхае, о возвращении его семьи в 1954 году в Россию, о своём пути в режиссуру, вспоминает о педагоге Юрии Завадском, размышляет о секрете успешности спектаклей, о своих актёрах и студентах.
Алексей Бородин родился в 1941 году в Шанхае в семье русских эмигрантов. У его отца был свой лакокрасочный завод, поэтому жили они очень благополучно. Как говорит сам Бородин, детство у него было потрясающее. Но родители мечтали вернуться на родину. В 1949 году была объявлена первая репатриация русских в Советский Союз. К счастью, семье Бородиных не удалось выехать. Позже они узнали, что все репатриированные оказались в лагерях. Они вернулись в 1954 году. Сначала жили в Чемкенте, потом перебрались в город Пушкино Московской области.
В детстве Алексей Бородин участвовал в художественной самодеятельности и всегда знал, что станет артистом. Потом поступил в ГИТИС на режиссёрский факультет к Юрию Завадскому, о котором до сих пор говорит с пиететом: «Он с нами общался как с равными. Внушал нам не только, что есть такое театр, но и что есть жизнь. Он дал нам человеческое и личностное воспитание».
Позже Бородин и сам стал преподавать в ГИТИСе (ныне РАТИ). Он воспитал целую плеяду молодых актёров, многие из которых служат в Российском академическом Молодежном театре. С 1980 года Алексей Владимирович является художественным руководителем этого театра. «Я ценю содержательных и интересных людей, – говорит режиссёр. – Одно из главных качеств актёра – мощная воля и даже некая властность. Воля рождает действие, а действие, как известно, – самое главное на сцене. Для меня самое важное в актёре – способность соединить эмоциональную сторону с интеллектуальной. Каждый мой выпускник – свободный человек, у него должен быть свой выбор. Я радуюсь, когда мои ученики проявляются в других проектах и успешно реализуются в других театрах».
На вопрос о том, каким он видит современного героя, Бородин отвечает: «Сейчас, на мой взгляд, жажда и тоска по рыцарю без страха и упрёка, для которого всё изначально ясно. Чёрное – это чёрное, белое – это белое, ложь – это ложь, преступление – это преступление, торжество справедливости – это торжество справедливости. Мне кажется, в жизни нам катастрофически не хватает этого».
В своих спектаклях Бородин умеет учитывать вкусы и требовательного взрослого, и молодого, но не менее зоркого зрителя. В то же время, он никогда не идёт у зрителя на поводу, а следует своему стилю, хотя основным ориентиром для него всё равно остаётся публика: «На вопрос, кто главный в театре – актёр, режиссёр, драматург – мы всегда отвечаем, что для нас главный – зритель. Если театр начинает ощущать себя умнее зрителя и превращается в учреждение развлекательное и поучающее, это ведёт к неминуемой гибели. Я в этом смысле – романтик-утопист. Как-то Том Стоппард, посмотрев нашу постановку, сказал: "Я ухожу счастливым, потому что не оказался умнее спектакля". Это очень ценно. Для меня театр, как у Гоголя, – "это кафедра, с которой можно много миру сказать добра"».
В программе «Линия жизни» Алексей Бородин рассказывает о детстве, которое прошло в Шанхае, о возвращении его семьи в 1954 году в Россию, о своём пути в режиссуру, вспоминает о педагоге Юрии Завадском, размышляет о секрете успешности спектаклей, о своих актёрах и студентах.
Алексей Бородин родился в 1941 году в Шанхае в семье русских эмигрантов. У его отца был свой лакокрасочный завод, поэтому жили они очень благополучно. Как говорит сам Бородин, детство у него было потрясающее. Но родители мечтали вернуться на родину. В 1949 году была объявлена первая репатриация русских в Советский Союз. К счастью, семье Бородиных не удалось выехать. Позже они узнали, что все репатриированные оказались в лагерях. Они вернулись в 1954 году. Сначала жили в Чемкенте, потом перебрались в город Пушкино Московской области.
В детстве Алексей Бородин участвовал в художественной самодеятельности и всегда знал, что станет артистом. Потом поступил в ГИТИС на режиссёрский факультет к Юрию Завадскому, о котором до сих пор говорит с пиететом: «Он с нами общался как с равными. Внушал нам не только, что есть такое театр, но и что есть жизнь. Он дал нам человеческое и личностное воспитание».
Позже Бородин и сам стал преподавать в ГИТИСе (ныне РАТИ). Он воспитал целую плеяду молодых актёров, многие из которых служат в Российском академическом Молодежном театре. С 1980 года Алексей Владимирович является художественным руководителем этого театра. «Я ценю содержательных и интересных людей, – говорит режиссёр. – Одно из главных качеств актёра – мощная воля и даже некая властность. Воля рождает действие, а действие, как известно, – самое главное на сцене. Для меня самое важное в актёре – способность соединить эмоциональную сторону с интеллектуальной. Каждый мой выпускник – свободный человек, у него должен быть свой выбор. Я радуюсь, когда мои ученики проявляются в других проектах и успешно реализуются в других театрах».
На вопрос о том, каким он видит современного героя, Бородин отвечает: «Сейчас, на мой взгляд, жажда и тоска по рыцарю без страха и упрёка, для которого всё изначально ясно. Чёрное – это чёрное, белое – это белое, ложь – это ложь, преступление – это преступление, торжество справедливости – это торжество справедливости. Мне кажется, в жизни нам катастрофически не хватает этого».
В своих спектаклях Бородин умеет учитывать вкусы и требовательного взрослого, и молодого, но не менее зоркого зрителя. В то же время, он никогда не идёт у зрителя на поводу, а следует своему стилю, хотя основным ориентиром для него всё равно остаётся публика: «На вопрос, кто главный в театре – актёр, режиссёр, драматург – мы всегда отвечаем, что для нас главный – зритель. Если театр начинает ощущать себя умнее зрителя и превращается в учреждение развлекательное и поучающее, это ведёт к неминуемой гибели. Я в этом смысле – романтик-утопист. Как-то Том Стоппард, посмотрев нашу постановку, сказал: "Я ухожу счастливым, потому что не оказался умнее спектакля". Это очень ценно. Для меня театр, как у Гоголя, – "это кафедра, с которой можно много миру сказать добра"».
Subscribe to:
Posts (Atom)