O режиссерском кредо, o Чехове и ментальности русских актёров...

... устами А. С. Кончаловского:

"- Чем, на ваш взгляд, театр отличается от кино и телевидения?

- В театре люди занимаются искусством, а в кино - производством. Театр намного выше кино и телевидения. Если живая сцена - это, скажем, теннис, то экран - пинг-понг. В театре люди работают ради страсти, не из-за денег, и так обстоит не только у нас в России, но и за рубежом: в Англии актеры нищенствуют, подрабатывая в ресторанах. Театр - любовь безответная, кино – «ответная». В театре посредственность видна сразу, в кино - нет: там проще и денежнее. И еще: кинематограф избаловывает - в нем все работы остаются, а в театре самые гениальные вещи уходят безвозвратно. Это искусство сиюминутно.

- Есть ли у вас, Андрон Сергеевич, собственное режиссерское кредо?

- Я практикующий режиссер. Пытаюсь снимать кино и ставить спектакли. Много снимал классики, даже Гомера. Всегда стараюсь представить себе реальную, а не придуманную жизнь персонажей. Для этого совершенно необходимо воссоздать среду, в которой жил автор, отойти от связанных с ним стереотипов, которые сформированы в нашем сознании школой, литературой.

Поясню это на примере Чехова, которого стараюсь постичь. Русская интеллигенция, которую Чехов презирал, всегда страдала от сознания своей вины перед народом - неизвестно за что. Народу это, впрочем, было и не нужно. Роль интеллигенции в истории России можно назвать разрушительной. Русскому человеку вообще свойственно вначале все разрушить. А вот что строить - абстракция, идиллия, неясная мечта… Все это, безусловно, переплавлялось в Чехове, ощущавшем на себе влияние той самой интеллигенции. Его же обвиняли в вялости… Если Толстой и Достоевский - дон-кихоты русской литературы: они представляли, за что именно вступают в борьбу, то Чехов - ее Гамлет, не знавший никаких ответов и рецептов. Не осознав всего этого, ставить Чехова нельзя.

И еще. До Чехова действие развивалось словами, у него же слова - неизвестно о чем, диалоги не отражают истинного положения вещей. Чехов - классик театра абсурда. Как передать запечатленную им иллюзорность проскальзывающей сквозь пальцы жизни? Этого не знает никто. В его пьесах некий условный, конденсированный мир - иначе был бы уже не Чехов, а Островский. Однако монотонное движение чеховской драматургии ни в коем случае не должно быть скучным. Скуку нужно уметь ставить и играть талантливо, чтобы не было скучно зрителю. Для меня важно содрать с Чехова клеймо романтика, лирика. Сейчас, когда истребляется память о русской культуре, мы понимаем подтекст описанной Чеховым вырубки вишневого сада.

- В чем, по-вашему, состоит специфика российского театрального процесса?

- В нашем российском театре, как, впрочем, и в кино, много талантов, но мало профессионалов. По-прежнему ощущается разрыв между российским обществом и остальным миром. Это, может быть, следствие длившейся десятилетия изоляции или намеренное противостояние: мы, мол, ничем не хуже и тоже кое-что можем. Так было всегда. Впрочем, я убежден, что подлинный железный занавес - не между капитализмом и социализмом, а между религиями, например, между христианством и мусульманством, православием и католицизмом. А ведь все верят в одного Христа.… Российский театр варится в собственном соку. Здесь изобретается много "велосипедов", того, что в Европе - пройденный этап. Это и сценические условности, и невероятные костюмы, и увлечение чистой формой, а не содержанием. Но великие спектакли - это не натягивание современного мундира на старое содержание, а новое прочтение чувственной стороны мира. В принципе никакие новации в сценической форме сами по себе никогда не действуют на зрителя. Важно чувственное содержание. Именно оно по-настоящему привлекает нас в театре. Поэтому вполне можно обойтись без вычурности, без "странных" режиссерских решений.

- Существует ли особая ментальность русских актеров?

- Артистов, независимо от их национальной принадлежности, многое роднит. Все они эмоциональны, каждый хочет показать на сцене свои чувства и переживания. Актер - это определенный склад ума, психики, кстати, не очень здоровой. Абсолютно всем нужна похвала, а режиссеру важно уметь вселять в артиста уверенность, веру в свои силы и возможности. Но есть различие ментальности артистов разных стран. Каждая культура несет за собой шлейф определенной системы ценностей, характера взаимоотношений между людьми, которые определяются социальной структурой общества. Что касается характера русского человека, то в нем очень сильны вертикальные взаимоотношения. Вчерашний раб, получив власть, будет самым жестоким вандалом и хамом. Американцы этого не понимают. Они не могут сыграть раба. Они просто не знают, как это делается. Там все отношения горизонтальные. Поэтому им сложно понять русский характер, его гибкость, переход от патетики к горю, от высокого к низкому, рабскому сознанию".

http://samarskieizvestia.ru

№ 213 (6402) от 20.11.12

Валерий ИВАНОВ

"Ha кой нужна актёрская профессия и нужна ли сейчас система Станиславского?"

Интересные собеседники, интересные мысли..., с удовольствием прослушала...
СМОТРЕТЬ.

PAMT, трудное...

Wow!
Peцензия человека, чьи извилины как раз хорошо потрудились (cм. выделенный текст в cтатье).
Гораздо проще "разбомбить", сказать "не моё"...
Kaк замечательно, что ещё ВОТ ТАК можно сказать о трудных вещах, о том, о чём не всегда говорить хочется и чему даже противится твоё нутро...

 ***
Художественный руководитель Российского молодежного театра Алексей Бородин выбирает самый трудный путь, какой можно сегодня представить в сонмище мыльных сериалов и пластических перформансов, заменивших психологический театр. Это путь познания человеческой природы, непредсказуемых извивов судьбы и противостояния этой самой судьбе. Он, может быть, сравним с греческой трагедией, когда все делается для того, чтобы уничтожить личность, сравнять ее с серой безысходностью, а она назло обстоятельствам продолжает бороться.

Наверняка тем молодым людям, которые придут на спектакль «Участь Электры» лауреата Нобелевской премии Юджина О`Нила, это имя древнегреческой героини, отомстившей собственной матери за смерть отца, ничего не скажет, и уж наверняка сложнейшая драма, раскрывающая темные глубины души по Фрейду, не рассчитана на возраст 14+.
Тем не менее сюжет пьесы по своей конструкции – не что иное, как психологический детектив, если хотите, триллер, цель которого заключена в очистительном катарсисе. А ведь это самый любимый жанр молодежи.

Конечно, этот спектакль требует определенного количества работы извилин и сосредоточенности, ибо по своему темпоритму он очень стремительный, загадочный, непредсказуемый. В первую очередь в мотивах поведения членов одной семьи, в основе которой лежит любовь-ненависть. При этом гены наследственности играют большую роль, так как ребенок, зачатый во вражде, никогда не станет благостным. Ибо мать, в данном случае красавица Кристина в исполнении Янины Соколовской, всю жизнь ненавидела отца – генерала Мэннона. (Его очень сдержанно и даже сурово играет Сергей Насибов.) Поэтому ее роман с сильным и красивым капитаном Брантом (Алексей Веселкин) вполне закономерен, незакономерно лишь то, что она отравляет мужа в супружеской постели, и после этого пытается избавиться от подозрительной дочери.

Итак, начало цепочки преступлений положено, и даже справедливая месть неминуемо порождает ответное убийство – «око за око», а ведь это цивилизованный мир, где должна возобладать гуманность, страх перед неминуемым наказанием, если не людей, то Бога. Но о каком Боге можно говорить, когда, преступив извечную заповедь «Не убий», уже взрослые дети Лавиния и ее брат Орин, два абсолютно разных характера, сильно напоминающих Электру и Ореста, после смерти родителей мечтают о зеленом острове счастья, так как этот родовой дом, напоминающий склеп, проклят и насыщен злыми духами.

Скажете – мистика, игра дьявола со светом? Все может быть, потому что вместе с мщением в сердцах брата и сестры поселился дьявол, который теперь руководит не только их поступками, но и мыслями, делает тела грязными – их захлестывает инцест, то, чем была больна распутная мать, превратив сына в любовника. В общем, образуется такой страшный клубок, который, если и поддается описанию, то не без содрогания.

В этом спектакле нет и не может быть светлых красок, только холодный свет огромной круглой луны, нависающий над богатой усадьбой, где есть много цветов, но когда их приносят в дом, то они мгновенно увядают и напоминают засушенный гербарий, предназначенный для мертвых. Связь с потусторонним миром здесь чувствуется постоянно, так как живые не только носят в себе память о них, но вкусы, привычки предков наследуются детьми. Так, Лавиния Марии Рыщенковой, превращаясь из «гадкого утенка» в светскую львицу, начинает одеваться в зеленые платья, как ее мать, завивать рыжие волосы, как у матери, а сын Орин, глядя в зеркало, все чаще видит черты отца на своем лице. Евгений Редько поразительно тонко и психологически подробно изображает кривую судьбы человека: от маменькиного сынка, неспособного убить даже курицу, до опустошенного войной лейтенанта, презирающего себя и, в конце концов, казнившего себя за совершенные убийства. Можно ли его назвать совестливым человеком? В какой-то мере да, и то с натяжкой, потому что у американского классика в этой пьесе нет и не может быть положительных героев, они все жертвы ожесточившегося мира, где апокалипсис уже налицо. Именно поэтому Лавиния, она же современная Электра, наказывает себя за все свершенные грехи самым страшным, что может быть, – ее заживо замуровывают в собственном доме, где какое-то время «собеседниками» будут портреты предков, напоминающие маски греческой трагедии.

Автор: Любовь ЛЕБЕДИНА (tribuna.ru)

Уря!

Очень рада за Илью Исаева, получившего премию "Звезда Театрала" в номинации "Лучшая мужская роль второго плана" - за роль Макса в спектакле "Rock'n'roll"!

Giving thanks...

Мой самый любимый праздник года!
День вчера был удивительно теплым, солнечным и радостным. 

"Главная роль" - Алексей Бородин (20.11.2012)

Правила жизни Бориса Стругацкого

Начинать всегда стоит с того, что сеет сомнение.

У культурных людей гораздо больше оснований напиваться, чем у некультурных. Человек пьет потому, что его желания не соответствуют его возможностям. Он никак не привыкнет к мысли, что жить должно трудно. А хочется — чтоб было просто и легко.

Мы живем в цивилизации статуса: если ты занимаешь такое-то социальное положение — ты должен жить в таком-то районе, носить такую-то одежду, ходить в такие-то рестораны. Цивилизация статуса существовала всегда. Подростки моего времени щеголяли в немыслимых клешах, злоупотребляли блатным жаргоном — что тоже говорило об их статусе.

Сам я вообще-то дикий. На свою свадьбу в ресторан «Метрополь» я пришел в спортивных тапочках, а галстук мне одолжил швейцар в гардеробе. Ненавижу одеваться по форме.

Общий спад при наличии некоторых исключений — вот самое естественное и обыкновенное состояние искусства, литературы, в любое время и в любой стране.

Мы с братом писали 40 лет назад: «Привычка терпеть и приспосабливаться превращает людей в бессловесных скотов». Так было — так будет. Это в России — наследственное. Все довольны. Мы умеем изменяться только в силу жестокой необходимости.

Россия сейчас напоминает Веймарскую Германию конца 1920-х годов. Мы с Алексеем Германом занялись «Трудно быть богом» еще в середине 1960-х — начальство снять фильм не позволило. В 1990-хГерман снова о нем заговорил. Я тогда был уверен, что тема противостояния в России интеллигенции и власти уже не актуальна. Герман смотрел дальше меня и, похоже, оказался прав. Остается только надеяться, что всякая трагедия истории повторяется в виде фарса. Только фарс — это не обязательно смешно. Это еще и дико.

Ничто так не взрослит, как предательство.

Женщины не любят рассуждать. Но если начинают, то становятся крайне категоричны.

XX век для меня — век ослепительных обещаний и кровавых разочарований. Ни панацеи от всех болезней не открыли, ни даже средства от кариеса, не говоря уж о раке. Бедность — не победили. Утопии — не построили. Полет на Марс Королев относил на 1990-е годы — не получилось. Разумной или даже самой примитивной жизни во Вселенной, видимо, нет. На носу — исчерпание запасов углеводородов, тотальный энергетический кризис, возвращение в начало прошлого века. Перефразируя Ильфа: мобильники есть, а счастья нет.

Мужчина в сорок лет понимает, что жизнь сделана. Или не сделана. В шестьдесят он понимает, что жизнь кончена — остались пустяки.

Умный, если действительно умен, не знает, что он умный.

Надо смотреть на все с холодным вниманием. Страна, только-только вынырнувшая из трясины тоталитаризма, снова — и с удовольствием! — погружается в ту же трясину. Что может быть абсурднее, казалось бы? А на самом деле — естественный и закономерный процесс, движение вдоль равнодействующей миллионов воль.

Будущее мира? Жить станет холоднее, голоднее, несвободнее.

На самом деле мы c братом никогда не пытались предсказать будущее — мы всего лишь описывали Мир-в-котором-нам-хотелось-бы-жить.